SONORE  Пожар в трубе

Вечером 21 марта, перед концертом фриджазового трио Sonore, на небе была полная луна, похожая на клапан саксофона - с тёмными пятнами, словно потертостями от долгой игры.

Начало концерта перенесли с восьми на девять вечера в связи с задержкой рейса, которым летел Кен Вандермарк (Ken Vandermark), но это можно понять: все участники коллектива из разных стран, при этом играют в куче разных проектов, так что собрать их вместе на одной сцене не так уж просто. Но вот они вышли на сцену Культурного центра ДОМ, на которой там и сям были расставлены саксофоны и кларнеты, и каждый занял свое место.
Слева - Кен Вандермарк - 43-летний американский саксофонист и кларнетист - спокойный голубоглазый дядька, серьезный как врач. В центре расположился Матс Густафссон (Mats Gustafsson) - шведский саксофонист, ровесник Вандермарка, коротко стриженный, с орлиным носом, похожий на хулигана из кино. Он оказался самым экспрессивным и подвижным участником трио, поэтому центр сцены - самое подходящее для него место. Справа - лидер Sonore и самый опытный его участник - 67-летний немецкий саксофонист и кларнетист Петер Брёцманн (Peter Broetzmann), - уютный седой дедушка со светлым и мудрым взглядом.

Выйдя на сцену, они взяли инструменты и сразу принялись играть, просто играть - без лишних слов, без общения с залом, только музыка, ничего лишнего. Сложный фри джаз, с трудом поддающийся описанию. Вот Броцманн, закручивающий альт-саксофоном звуковые смерчи, вот Вандермарк, осторожно разрезающий их на дольки кларнетом, вот Густафссон - покрасневший, вздувшийся, с огромным баритон-саксофоном, гудящий как слон и топающий как слон. Клапаны на его саксофоне раскрывались и хлопали, как рты птенцов, просящие кушать.

Музыка Sonore - бесконечный поток ассоциаций, можно закрыть глаза и разгадывать звуки: вот скрип откручиваемых гаек, это диверсант портит железнодорожные пути, вот трубящий паровоз, бегущий по испорченным рельсам, вот паровоз срывается с рельс и грохочет, кувыркаясь по склону холма.
Они играли то все одновременно, то вдвоем, то солировал кто-нибудь один. Матс Густафссон - то лениво зевающий во весь рот, то хищно облизывающийся перед тем, как начать свою партию. Палач от фри джаза - иначе не назовешь. В один момент он стал солировать на кларнете - и это нужно было видеть: он закрывал глаза, топал ногами, балансировал на одной ноге, нагибался к полу, водил инструментом по воздуху, словно рисуя на нём хрупкий невидимый рисунок. А из кларнета капали осторожные капельки слюны (а может, это была краска для рисования по воздуху - в эти мгновения можно было поверить даже в такие нелепые предположения). В другой момент он согнулся и упер трубку своего саксофона себе в ногу, чтобы приглушить звук. Тут я обратил внимание на его тень, дрожавшую на стене, - она была очень странной формы, словно Матс держал в руках не саксофон, а бензопилу. Впрочем, издаваемые им звуки были под стать скорее пиле, чем саксофону.

Время от времени Матс менял в своем мундштуке трости (пластинки, заставляющие воздух колебаться внутри саксофонной трубки). Издали трости напоминали лезвия для бритвы, так что казалось, будто Матс специально вставлял в свой мундштук лезвия, чтобы пораниться и затем передать всю свою боль в музыке.
Красные лучи софитов падали на броцманновский саксофон так, что он выглядел раскаленным - как будто внутри у него пылал огонь, бушевал маленький ад. В перерывах между игрой Густафссон отпивал пиво из пластикового стаканчика, Броцманн неторопливо чистил мундштук с таким видом, словно впереди у него вечность, Вандермарк слушал, как играют его товарищи.

Несмотря на всю мощь этой музыки, пританцовывать под нее не хотелось, поэтому сидячие места ДОМа были очень кстати - вздрагиваешь, судорожно вцепляешься пальцами в стул и чувствуешь под пальцами кем-то прикреплённую жвачку, похожую на расплавленную кнопку - нажимаешь - и кажется, что катапультируешься, летишь внутрь огромного музыкального торнадо.
Sonore разбили выступление на два сета, дабы можно было отдохнуть в перерыве, а под конец настолько устали, что нехотя выползли на бис, быстро и неистово отбурчали последний номер и вновь скрылись. На этот раз окончательно. Но, думаю, зрителям хватило и этого.

Удивительно, но после концерта Sonore шум в вагоне метро становится похож на музыку в стиле industrial и noise, только на быстрой перемотке. Слушаешь его, смотришь в оконца на дверях и кажется, что за ними проносится широкая-широкая магнитофонная лента.