Для сердца российского Beirut должен быть приятен по двум причинам: во-первых, на обложке альбома изображена машина с чувашскими номерами, снятая русским фотографом Сергеем Чиликовым. А во-вторых, до записи диска одно из самых мощных влияний на музыкальное сознание юноши Зака Кондона (Zach Condon) оказали песни Boban Markovic Orchestra. Непонятна тяга нашего человека к балканским мотивам. Еще страннее выглядит эта страсть для юноши из Америки.
При этом сам уроженец штата Нью-Мехико, навостривший уши и лыжи на Европу, указывает на то, что помимо музыки стран бывшего соцлагеря, он слушает еще и The Smiths, и поздние записи Velvet Underground. Так что достичь тотальной ассимиляции не удалось. А потому пластинка не звучит бледным копированием известных каждому киноману стандартов. Ведь голос Кондона самый что ни на есть американский, и напоминает он Элиота Смита (Ellioth Smith) - несмотря на все ухищрения и буденовки.
Нескладуха замечается уже на втором треке "Prenzlauerberg", но эта битва материала с железным занавесом традиций только добавляет очарования музыке Beirut. В ней нет того, что порой смущает во всей этой балканщине и итальянщине - излишней прямолинейности. В "Brandenburg" в проигрыше появляются духовые, но выглядит это так, словно в комнату к бедному иностранному студенту зашли поджемовать друзья. "Postcards from Italy" начинаются ритмами фламенко, но далее он преобразуется чуть ли не в акустический ауттейк U2. Что особенно приятно - в песнях совсем не слышно гитар. Укулуле, трубы, виолончели, аккордеон, мандолина. А в "Scenic World" внезапно появляется еще и драм-машина, и это наталкивает на мысль, что Beirut для России - новая версия Manu Chao. Уже без солнца и стейдждайвинга. Зато и без, как говорил герой Стругацких Модест Матвеевич, "дрыгоножества и рукомашества".